Но на настойчивые вопросы ответила наконец женщина: "Я - базилейа, царство, власть. Я - славная дочь Всевышнего. И вот меня подчинили себе славолюбцы и властолюбцы. Одолеваемые сребролюбием и лихоимством, они морят подданных всяческими истязаниями, постройками многоценных домов, нисколько не служащих к утверждению их державы, а только на излишнее угождение и веселие блудливых душ их, - растлевают благочестивый царский сан своими неправдами, лихоимством, богомерзким блудом, - скоры на пролитие крови, по своему неправедному гневу и зверской ярости"46.

Нет, стало быть, правды в московской монархии, - а раз нет, то и глава ее уже не в руках божиих. Не приходится говорить, что он непогрешим и что воля его подобна божественной воле. Напротив, "умножилася есть пред Богом и за весь мир простота царей и великих князей"... Господствует ныне везде "царское небрежение и простота несказанная"47. "Властители наши...

неистовством несытного сребролюбия разжигаемы, обидят, лихоимствуют, хитят имения и стяжания вдовиц и сирот, всякие вины замышляющие на неповинных"...48 Раз нет правды, не приходится царям считать волю свою безусловной. По простоте царской не мешает им и послушаться чужого совета, править вместе с "своими князи и с бояры и с прочими миряны", "с своими приятели", "с советники совет совещевати о всяком деле", "святыми божественными книгами сверх всех советов внимати, и почасту их прочитати ..."49 Попытаемся теперь сформулировать положительный политический идеал, питаемый выше очерченными настроениями - положительную идею "московской правды".

Московский мыслящий человек отлично понимал, к чему сводится эта "правда".

Она формулировалась для него в следующих простых и ясных положениях. В личном, нравственном смысле правда эта требовала не внешней, иосифлянской обрядности, но внутренней работы над собою. "Внешнеобрядовой религиозности и искусственным приемам монашеского аскетизма" московский мыслящий человек противополагал евангельскую почву "духа и истины" и требования внутреннего "умного" совершенствования; обстоятельным расписанием - "как поститися, как молитися. как милостыню творити, да как которой святыни коснуться в миру живущим" - он предпочитал заботы о том, "еже воздвигнута в ближних совесть"... Он требовал большей личной свободы, большей снисходительности к заблуждающемуся, большей "мысли-тельности"50.