Шевардин вспомнил, что дня три назад о.Мефодий за двадцать пять рублей служил молебен для избавления от гнуса.

Целый день ходили по полям, пели и кропили их святой водою.

Вечером пили водку, плясали и дрались. Жук остался.

У одной низенькой калитки стоял парень, босой, без картуза, с черными волосами в скобку.

- А что, хлопец, - подошел к нему Шевардин, - не пойдешь ко мне в сад на поденку?

Парень смотрел добродушными узкими глазами и чесал спину.

- А шо там робить? - спросил он после долгого молчания и отбросил кивком волосы со лба.

- Да что будет нужно, то и будешь работать... Работа легкая, - ответил Шевардин, сверху вниз глядя на парня.

- А шо вы даете? - недоверчиво спросил парень.

- Тридцать копеек дам.

- И то гроши, - презрительно качнул головою парень и снова потянулся чесать спину, лениво глядя вдоль улицы.

- Сколько ж ты хочешь?

- Сорок копиек даете? - хитро прищурился парень.

- Да, дам, пожалуй, и сорок, - чуть улыбнулся Шевардин, - только выходи сейчас, с пилой, если есть, и лестницу захвати.

Парень оглядел ботинки Шевардина, черные брюки, куртку с ясными пуговицами и зеленым кантом и отрицательно качнул головой.

- Ну? - спросил Шевардин.

- Нi, не хочу, - хмыкнул парень и, медленно повернувшись, пополз во двор.

Волы точно плыли по глубокой желтой пыли улицы, небольшими кучками - по два, по три.

Они смотрели большими ясными глазами из-под белых ресниц, и было видно, что понимали что-то простое и близкое.

Глубоко вросши в землю и полузакрывшись обвисшими серыми крышами, в два ряда стояли избы, точно большие черепахи, раздавленные сказочным конским копытом.

Трубы на избах были широкие, четырехгранные, из плетня, обмазанного глиной, и Шевардин подумал, что вот именно в такие трубы могли влетать и вылетать оборотни, ведьмы, огненные змеи.