Мама!"
Она вся потянулась к нему, потянула руки, но обессилела, обмякла, только он был уже рядом, прижался потною головою к ее тугому, тучному животу. Тотчас вскочил, обнял и целуя в голову, все шептал и шептал:
- Мама! Мама!
Она ловила его руками, пытаясь задержать, рассмотреть. И рыдала в голос.
"Хорошо, - думал он, - хорошо!" - уводя ее, тяжелую, навалившуюся на него, в шатер.
Народ рыдал от счастья и умиления.
В шатре было прохладно, на столе яства и напитки.
Он подал старице вишневого меда, сам хватил ковш квасу с хреном и сел на стул, закрывая на миг глаза и вытягивая ноги. Тотчас поднялся, посадил матушку в кресло и стоял подле, ожидая, что ему скажут.
Царица-старица молчала, нежность, назначенная зрителям, сменилась вялой усталостью.
- Для тебя, мама, отделывают палаты в Новодевичьем, - сказал он. - На первое время разместишься в Кремле, в Вознесенском.
Марфа не нашлась, что сказать, и говорить пришлось ему.
- Мы так давно не виделись. У нас еще будет время вспомнить прошлое. Память о безоблачном детстве прекрасна. Я охотно буду слушать тебя о тех далеких днях.
Краем скатерти вытер лицо и вдруг почувствовал нестерпимую тяжесть в мочевом пузыре.
- Прости меня, мама, Бога ради! - он скрылся за пологом, где была приготовлена для него постель, и оправился в угол, на ковер, изнемогая от блаженного облегчения.
Тугая струя мочи истончилась до струйки, но струйка эта никак не кончалась, и он, озабоченный приступом боязни, проткнул кинжалом отверстие в пологе и прильнул к нему глазом. г