Максюта, еле надев кафтан, взял барина за запястье. Евмолп тотчас выпустил косу девушки, а сам от боли даже присел, заохал.

Освободившись от Максютовой хватки, он кинулся в светелку и выскочил оттуда со шпагой.

- Брось клинок, сержант, брось, - сказал ему Максюта. - Я не дворянин, на поединок не могу быть вызываем.

- Господин корпорал! - кипел Холявин.

- Господин лейб-гвардии унтер-офицер! - в тон ему отвечал Максюта. Пользоваться шпагой имеют право только штаб- и обер-офицеры!

Холявин швырнул шпагу за печку и вернулся на свои антресоли, где он поддал хозяйскою кота так, что кот завыл белугой. "Желторотик! - думал Максим. - У меня же не только пуля в ноге, но и две боевые медали. Впрочем, в твои годы я тоже был таким. Ничего, перемелется - мука будет!"

С той ночи, однако, барин Алену не трогал.

И вот она ожидала Максюту у светлой ночью на родительском крылечке.

- Здравствуйте, доброго вечера вам, пожалуйте в дом! - поклонилась она так, что коса упала до самого пола. - Милости просим, Максим Петрович, не угодно ли вот на лавочке отдохнуть?

Но он не расположен был на крылечке сидеть, как это делает слободская молодежь. Максюта и себя за молодежь не считал - уже под тридцать. Да и голова гудела от прожитого дня!

Вежливо ответил на поклон Алены, прошел в сени. Она несла за ним свечу.

- Не угодно ли умыться? Я подам.

- Умыться - это пожалуй, - сказал Максим, снимая кафтан и засучивая рукава рубахи.

Лилась ласковая вода, трепыхался домашний свет свечи - давным-давно у Максюты не было родного дома. И девушка милая тянулась к нему. И он это чувствовал - не чурбан же! Но сознательно старался быть с нею только вежлив - не боле. Не время, не время Тузову заводить семью, к тому же она холопка, крепостная, и он - солдат подневольный. К чему плодить рабов!