Тыркин открыл дверь сразу, без предварительных распросов — кто да зачем, да кого нужно? Пропустил в полутемную прихожую гостя, защелкнул три хитрых замка.

— Освободили? — негромко спросил он, закрывая приоткрытую дверь в комнату. — Или… самовывозом?

— Жена спит? — вопросом на вопрос ответил Родимцев, проходя на кухню. — Базар не для женских ушей.

— Третий сон видит Наташка, — усмехнулся хозяин, доставая из шкафчика початую бутылку водки и трехлитровую банку с консервированными огурцами. — Здорова она спать — позавидуешь! Не успеет положить голову на подушку — все, отключается… Значит, все же слинял?

Отвечать на вторично заданный вопрос не хотелось. Интересно, откуда взял Окурок, что Николая снова посадили? Говорить, оправдываться — унижаться, а унижений в любой форме Родимцев не терпел.

— Живешь, как надо, — одобрительно оглядел он новый кухонный гарнитур. — только пацаньего визга не хватает. Плохо стараешься, дружан.

— Понесла Наташка, — понизив голос до шопота, проинформировал Семка. — Через полгода должна разродиться. Считай себя крестным отцом…

— Спасибо, — шутливо склонил гость всклокоченную голову. — Работаешь?

— Как сказать. Говорил уже тебе: поначалу временно притерся в морге — обмывал и одевал покойничков. Работа — не бей лежачего, платили — сответственно — гроши. Теперь мент-своячок нашел мне более выгодную работенку. В охране. Сутки отдежуришь, трое балдеешь с жинкой. И плата, невпример мертвецкой, приличная… Что у тебя со щекой?

Николай пренебрежительно отмахнулся, прошелся пальцами по багровому рубцу.

— Мелочевка. Напоролся на сучок…

— Не темни, Колька, Не крути круги на воде. За кого держишь меня? Неужто я разучился распознавать огнестрельную рану?… Скажи честно: бежал?