И громче всех, презрительно щуря глаза, смеялась Лена.

В общем, с тех пор у меня нет близких друзей.

Хотя Хомякова довольно долго потом пыталась наладить отношения, искренне недоумевая, чего я дуюсь. Ну подумаешь, пошутили над ней!

Вот только я из-за этой «шутки» едва не совершила самый кретинский поступок в своей жизни. Вены резать надумала, идиотка малолетняя!

Но все обошлось. Правда, Олежка все же объяснил весьма доступным языком своему тезке, что так поступать с девушками некрасиво, и Свистунов еще долго сиял фиолетовым фуфелом под глазом и гадостей в мой адрес больше не говорил. Мы с ним дружно игнорировали друг друга.

Тогда же мама научила меня пользоваться косметикой, но в школу я в новом облике не пришла ни разу. А зачем? Я уже все знала о своих одноклассниках, и дешевая популярность была мне ни к чему. И желание «всем доказать» тоже отсутствовало напрочь – было бы кому доказывать.

В университете у нас была дружная группа, мы везде и всюду таскались вместе, хватало и очень славных девчонок, но...

Со всеми у меня были и остались очень ровные, приятельские отношения, мы до сих пор иногда созваниваемся, встречаемся в какой-нибудь кафешке, болтаем «за жизнь», но свои беды, как, впрочем, и свои радости я доверяю только маме, отцу, брату. Хотя нет, все-все я не доверяю никому.

Во всяком случае, мое отношение к Мартину прикопано в самом дальнем уголке души, куда доступ открыт только мне.

И от этого болит еще сильнее.

Ведь беда, разделенная с другом, – это полбеды, а радость, разделенная с другом, – двойная радость.

М-да, Варька, эк тебя на депрессию повело! Нашла время! Посмотри, как здорово на улице! Еще два дня назад в Москве шел нудный, противный снег с дождем, солнце натянуло на голову грязно-серое облачное одеяло и простуженно сопело под ним, погрузив город в тусклый сумрак.