- Говори же, - нетерпеливо понукал он, раздраженный ее нерешительностью.

- ...как будто они не моего рода.

- Не твоего рода? - протянул он. - А какого же ты рода?

- Я не знаю, я... - Она в замешательстве покачала головой. - Я не могу объяснить словами то, что чувствовала. Я была какая-то странная. Я была не похожа на других девушек, которые хитростью приманивали юношей. Я не могла вести себя так. Мне это казалось чем-то дурным, нехорошим.

- Скажи, а твое первое воспоминание... о чем оно? - неожиданно спросил Каним.

- О Пау-Ва-Каан, моей матери.

- А что было дальше, до Пау-Ва-Каан, ты помнишь?

- Нет, ничего не помню.

Но Каним, не сводя с нее глаз, словно проник в глубину ее души и в ней прочел колебание.

- Подумай, Ли Ван, подумай хорошенько! - угрожающе проговорил он.

Женщина замялась, глаза ее смотрели жалобно и умоляюще; но его воля одержала верх и сорвала с губ Ли Ван вынужденное признание.

- Да ведь это были только сны, Каним, дурные сны детства, тени не бывшего, неясные видения, от каких иногда скулит собака, задремавшая на солнцепеке.

- Поведай мне, - приказал он, - о том, что было до Пау-Ва-Каан, твоей матери.

- Все это я позабыла, - не сдавалась она. - Девочкой я грезила наяву, днем, с открытыми глазами, но когда я рассказывала другим о том, какие странные вещи видела, меня поднимали на смех, а дети пугались и бежали прочь. Когда же я стала рассказывать Пау-Ва-Каан свои сны, она меня выбранила, сказала, что это дурные сны, а потом прибила. Должно быть, это была болезнь, вроде падучей у стариков, но с возрастом она прошла, и я перестала грезить. А теперь... не могу вспомнить. - Она растерянно поднесла руку ко лбу. - Они где-то тут, но я не могу их поймать, разве что...

- Разве что... - повторил Каним, требуя продолжения.

- Разве что одно видение... Но ты будешь смеяться надо мной, такое оно нелепое, такое непохожее на правду.