Бенет помнила, как она встречала здесь же Эдварда, и как он был прекрасен тогда. Пассажиры, спешившие, озабоченные, обтекали их. Пестрота одежд и чемоданов — это все превращалось в черно-белое кино, потому что только для них одних был приготовлен цветной кадр.

Встреча с Мопсой не будет похожа на ту… Прошлое не повторится. У Бенет не осталось другого в мире, кого бы она ждала с замиранием сердца, с надеждой и любовью. Она замкнулась в пространстве, где есть только они с Джеймсом, и пройдет много лет, пока неумолимая судьба их не разлучит. До этого еще минуют годы и годы, и пока она может быть спокойна.

Ей пришлось распечатать еще пачку бумажных салфеток и утереть ему сопливый носик. Бедняга Джеймс. Но он все равно лучше всех, даже с распухшим от насморка красным носом.

Барьер миновала супружеская пара — мужчина и женщина дружно катили объемистые чемоданы на колесиках. За их мощными фигурами почти скрывалась неприметная дама с невесомой ручной кладью — портфельчик-дипломат и молодежный рюкзачок. Бенет едва не проглядела мать, столь непохожую на прежнюю. Ее словно долго мыли в турецких банях и отмыли до полного исчезновения облика. Она стала никакая, точнее — как все.

Мопса узнала дочь первой, отчего на мгновение Бенет стало стыдно. Лишь когда глаза Мопсы, неподвижные, безо всякого выражения, уставились на Бенет, дочь осознала, кто перед ней.

Был какой-то момент нерешительности, когда Бенет вдруг заколебалась — стоит ли подпускать мать к себе и к сыну.

И все же это была Мопса. Ее психически больная мать принялась целовать и тискать дочь, отмахнувшись от сопливого Джеймса, как от досадной помехи, с плачем уткнулась в плечо Бенет. Это была Мопса, облаченная в строгий серый костюм и блузку с золотой булавкой под горлом, с коротко остриженными седыми волосами.