Выйдя из машины, она окинула взглядом приобретенный Бенет дом в викторианском стиле, вытянутый кверху и небольшой по площади. На лице ее явно отразилось разочарование.

Что она ожидала увидеть? Архитектурный шедевр, наподобие дворцов, загромождающих Бишоп-авеню?

— Что ж! Я и не предполагала, что ты подберешь что-то более амбициозное, будучи одной с младенцем на руках.

Бенет хотелось возразить, что Джеймс уже не младенец. Ему год и девять месяцев, он произносит множество слов, а понимает гораздо больше, но этого она не стала говорить матери и отперла входную дверь молча. Мальчик сразу же устремился внутрь, к своим сокровищам, рассыпанным в кухне, временно превращенной в игровую комнату. Он был счастлив, что вновь очутился дома, но Мопса бесцеремонно переступила через него, оказавшись в помещении первой, и критически огляделась по сторонам.

Далее, вероятно, следовало ожидать неминуемого тягостного разговора о положении матери-одиночки и о том, что Джеймс растет без отца. Вот только насколько хватит такта у Мопсы потерпеть с таким разговором какое-то время, не омрачать и без того не очень радостную атмосферу встречи через много лет и знакомство с новым домом? Или, несмотря на все старания врачей и заметное улучшение ее психического состояния, в Мопсе по-прежнему таилось злобное неприятие всего выходящего за рамки ханжеских правил, характерное для провинциальной дамы среднего возраста, что и определяло ее поведение? Трудно было надеяться, что удастся избежать объяснений по поводу Эдварда, рассуждений о том, в какое невыгодное — если не выразиться резче — положение ставит Бенет не только себя, но и своего незаконнорожденного ребенка, чем чревата для нормального взросления мальчика жизнь без отца, в неполной семье.

Бенет, пожалуй, должна была испытывать облегчение, что ей придется иметь дело только с Мопсой и что отец не удостоил дочь визитом. Он пребывал еще в таком шоке от случившегося, что, кажется, не верил до сих пор в существование Джеймса.