И много спустя сердце благодарно откликалось на сентиментальные песни. Я не боюсь этого слова - "сентиментальный". Оно вовсе не презрительное. Но был высокий сентиментализм, и должен был быть после героики социалистического роялизма, возрождавшего тени великих деспотов, - Петра Первого, Иоанна Четвертого... Так необходим был Лорнес Стерн после Корнеля и Вольтера. Хотя Корнель был тоже подлинный. А Окуджава после од Сталину возвращался к подлинности, отталкиваясь от фальши бронзовых, гранитных и гипсовых памятников. И еще он был первым прорывом сквозь цензуру: магнитофонные ленты цензурированию не поддавались. Они были самиздатом по самой своей сути. И я, начинающий самиздатчик, почувствовал в этих песнях первые взлеты свободного духа. Они ободряли меня писать так же раскованно, - в другом, моем собственном, жанре.

Я думаю, что песни Окуджавы переживут многие страсти - и прошедших, и нынешних лет. Переживут как классика, неотделимая от своей эпохи и вышедшая за ее рамки.