Это верно, други. Посеки один дуб, ан сто дубков пойдет от корня. Так-ту! Вон меня еще не посекли, аз еще расту, старый дуб, а из меня уж вырос во какой молодой дубок. Терентьюшко млад, что к вам сие мое писание принесет, коли Господь сподобит. А был он стрелец московский, караульщик мой, и замкнуты мы с ним здесь в Пустозерске, что собаки на одной цепи, в яме жили, да Христос среди нас. А теперяна! Как познал прелесть света и мое тюремное веселие, из тюремщика сынком мне миленьким стал".

- И-и! Хитер су, вор Терешка! - дергал Спиря Исачка за полу, показывая на огненного чернеца.

- А что он? - удивился Исачко.

- Вон приковал себя ко Христу веригами, ну и любо ему со Христом-ту.

- Уж и подлинно, ах!

- "...Стойте же, светы, не покоряйтеся да страха ради никонианска не впадете в напасть, - читал Геронтий. - Иуда апостол был, да сребролюбия ради ко диаволу попал, а сам диавол на небе был, да высокоумия ради во ад угодил, Адам в раю жил, да сластолюбия ради огненным мечом изгнан и пять тысящ пятьсот лет горячу сковороду лизал. Помните сие и стойте, светы: держитесь, крепко держитесь за Христовы ноги да за Богородицыны онучки. Они, светы, не выдадут. Аминь".

Голос Геронтия смолк. Сотни грудей, долго не дышавших от внимания, теперь дохнули ветром.

- Аминь! Аминь! - застонала трапеза.

- Будем стоять! Будем держаться за Христовы ноги да за Богородицыны онучки.

- Добре! Добре! Любо! Умрем за крест, за два перста!

- Потерпим за сугубую аллилуйюшку-матушку! Постраждем!

Голоса смешались словно на базаре. Слышалось - и "за Богородушку", и "за аллилуйюшку", и "персточки-перстики родимы...".

- А за батюшку "аза"! Ох, за света "аза" постоим! - перебил всех голос юродивого.

Многие смотрели на него вопросительно, не зная, о каком "азе" говорит он.

- Не дадим им "аза"! - повторял юродивый.