После четвертого действия многие стали выходить из театра. Не досидела до конца и Людмила Сергеевна, боясь темноты и опасаясь нового дождя. Промочивший ноги на обратном пути и прозябший Садко маленький несколько дней болел лихорадкой, но на своей балалайке он так много вытренькивал из того, что слышал в театре, что Людмила Сергеевна снова, - в который раз, удивилась его "почти абсолютному" слуху.

II

В конце июля Андрей Османыч получил отпуск и путевку в дом отдыха на одном из скромных крымских курортов, известном своим пляжем длиною не меньше как в три километра.

- Там море? - спросил отца Садко, замирая.

Андрей Османыч думал ехать один. Людмила Сергеевна должна была остаться дома; да она и не любила Крыма, - с ним связаны у нее были тяжелые воспоминания.

С матерью, конечно, должен был остаться и Садко, но в большом волнении глядел он на собиравшегося отца.

- Там, куда ты едешь, папа, там море?

- Конечно, море, - неосторожно ответил отец. - Ведь я купаться еду...

- Море! - вскрикнул Садко. - Тогда и я!.. Я тоже с тобой!

И он заметался по комнате, бледнея от радости.

- Каков?.. - смеялся отец. - И он тоже!.. Кто же тебя возьмет такого? А?.. Ах, Садык!..

Изумленно, потерянно взглянув на отца, Садко упал на пол. Он рыдал и бился долго, - с трудом его успокоили, и только тем успокоили, что обещали взять в Крым.

- Неп... неп... ременно? - спросил он, вздрагивая.

- Да уж сказано, - сказано!

- Па... па!.. Побо... жись! - потребовал Садко.

- От-куда ты взял "побожись"?.. Кто тебя этому учит?

- Пок... клянись!

- И клясться мне нечего.

- Значит, возьмешь?.. Возьмешь?

- Сказано - возьму.

Садко перестал наконец вздрагивать.