- А вот так… будто мы с тобой не старые добрые знакомые, а черт знает что… петушок и курица, будто играем, охотимся друг за другом. Мне это неприятно. Яне ожидал… не заслужил.

Мария поспешно закрыла рот ладонью, чтобы не засмеяться громко, на всю округу, не всполошить в монастыре игуменью и ее соглядатаев.

- Чего ты? Чем я тебя рассмешил?

- Ничем. Все серьезно, очень серьезно. - И она опять залилась беззвучным сдавленным смехом.

- Напрасно ты вот так, смешливая, негордая девушка. Не тот я, за кого ты меня принимаешь. - Он помолчал, подбирая слова. - Слабых и беззащитных не завоевываю и в плен не беру. - Он попытался улыбкой смягчить свой суровый приговор.

Она не обиделась, не перестала смеяться, вела себя как победительница.

- А ты попробуй раньше, Вася, какая я, слабенькая или сильная, а потом и отрекайся. Подступись, замахнись - тогда и увидишь, беззащитна ли я.

Она ближе придвинулась к нему, словно для того, чтобы ему удобнее было выполнить ее просьбу. Он поспешно, почти испуганно отодвинулся. И сейчас же ему стало неловко и стыдно. Кого и чего боится? Правду ей надо сказать - сразу отрезвеет, образумится, обретет гордость.

- Слушай, Мария.

- Слушаю, Вася! Говори, каждое твое слово в сердце ляжет.

- Так вот!… Я уважаю твое человеческое достоинство. И буду уважать. Понятно?

Членораздельно, строго и внушительно, без единой веселой искорки в глазах произнес эти слова Гойда, а она не приняла их всерьез. Смотрит на него беспутными озорными глазами, машет шестом, вся изгибается, властно гонит тяжелую лодку поперек быстрого, шумного течения Каменицы и беззаботно смеется.

- Вася, миленький, лет через сорок будешь уважать мое достоинство, а сейчас…

- Ну, знаешь, Мария…

- Знаю! Не нравлюсь я тебе, не люба. А я, дура, думала…

- И зря думала. Я тебе никаких авансов не выдавал, ничего не обещал. А потом… не все твое, что плохо лежит, не все хапай, что нравится. Такого правила я давно придерживаюсь.