Прошла минута, другая, а он безмолвно смотрел на нее, удивлялся, радовался, узнавал и не узнавал Марию. Ее серые, смеющиеся, с лукавинкой глаза, ее черные, высоко взметнувшиеся брови, ее зовущие губы. Но где же ее спецодежда, ее монашеская ширма? Сбросила? Если бы навсегда! Вот так, без черной скорлупы, и должна жить. Добра дивчина!

- Чего ты на меня уставился, Вася? Не узнал?

- Трудно узнать. Ишь какая!…

- Хуже стала или лучше?

- На человека похожа.

- Только похожа? Плохо видишь, Вася. Приглядись!

- Ладно уж… Давно пригляделся.

- А может, тебе кажется, что пригляделся, а? Может, ты видишь только то, что близко, на самой поверхности лежит, а? Может, ты самого главного и не видишь?

- А что у тебя главное? - Гойда осторожно, не поворачивая головы, пытливым взглядом окинул ущелье Медвежьего потока.

- Не бойся. Никто нас тут не увидит. Тихое место, безлюдное.

- А чего мне бояться?

- Как же! Ты человек ответственный, чистый, стоишь на страже государственной безопасности, а я - мазаная-перемазаная, черная кость, огородное пугало.

Гойда нахмурился.

- Ладно, хватит тебе прибедняться! Лучше расскажи, как это ты успела в такой короткий срок переобмундироваться? Где рясу сбросила?

- В кустах. - Мария достала из корзины черную одежду, показала ее Гойде. - Вот. Влезу в нее, как с тобой расстанусь… Вася, не отворачивайся! Почему ты в глаза не смотришь?

- А зачем? Что я увижу в них интересного? Господа Бога? Мать игуменью? Свечи? Кресты?

- А ты загляни - такое увидишь… Ну! Боишься?

Он повернул к ней голову, презрительно прищурился.

- Ну, вот!…

- Лучше смотри!

Гойда не выдержал ее взгляда. Махнул рукой, отвернулся, чтобы не заметила Мария, как обожгла его щеки прилившая к ним кровь.