- Сирота я. Некуда было деваться. С двенадцати лет в монастыре.

- Раньше, до советской власти, сиротам некуда было деваться. А теперь? Все дороги перед тобой открыты. В колхоз. На табачную фабрику. На виноградники. В лесничество. Вольная птица ты, а ползаешь.

Мария тяжко, по-старушечьи вздохнула, но глаза ее сияли радостно, молодо.

- Одна у меня дорога, Вася. Привыкла я к монастырю, привыкла всем угождать: и Богу, и игуменье, и Марте Стефановне, и старому, и малому. И тебя буду слушаться.

- Ты вот вспомнила эту… Марту Стефановну. А к ней как попала?

- Игуменья отдала меня в аренду. Хозяйка хорошо платила монастырю.

- И ты терпела? Да разве ты продажная вещь? Ты ж человек.

- Я святая дева, Вася. Божий человек. Все терпеть должна.

- Где ты живешь? В какое время? Десять лет свободой пользуешься. У нас теперь только тот не стал человеком, кто не захотел. И бывшие банкиры и помещики работают. Кулаки стали колхозниками, фабрикант зарабатывает хлеб на собственной фабрике простым рабочим. Все Закарпатье честно трудится. А ты… И не надоело тебе быть черным пугалом? Неужели не хочется жить, как все люди? Неужели не хочется стать обыкновенным человеком? Че-ло-ве-ком!

Мария улыбнулась, тронула свои волосы, плечи.

- А разве я не человек? Посмотри, все у меня на месте: глаза, нос, голова, руки, ноги, губы…

- Я с тобой серьезно, Мария. Брось придуриваться! Зачем позвала? Что понадобилось святой деве от безбожника? Говори!

- А я уже все получила, что хотела.

- Да?… Интересно, что же ты получила?

- Не бойся, ты не в убытке. Насмотрелась на тебя, поговорила с тобой - вот и все. Больше ничего мне не надо от тебя. Давай теперь о деле поговорим.

- Ах, Мария!… - Он взял ее руку, приложил к своей щеке. - Не пойму я тебя: то притягиваешь, то колешься, то умница, то…

Она отстранила от себя Гойду.