- Папочка, - спросила Дуня, - а у вас когда начнется баракоразводный?

- Что?

- Так Никита сказал.

- Не болтай, мать, ерунды...

- Ну какая ж я тебе мать, - рассудительно сказала Дунечка, - я твоя дочка.

- Дуньк, скажи <рыба>, - попросил Степанов, закрыв глаза.

- Рыба.

- Раньше ты говорила - лыба. Ну-ка, иди, я тебя поцелую.

- Вы меня всегда целуете, когда ссоритесь.

- Смотри, какой пух тополиный летает.

- А зачем он летает?

- Весна...

- Пусть бы зимой летал, тогда падать не больно.

Вошел Никита:

- Она уже ушла.

- Пока, Дунечка, Никиту слушаться безо всяких.

- А со всякими?

Никита и Степанов посмотрели друг на друга. Степанов поднялся, потянулся, захрустев пальцами, и пошел в суд - разводиться.

- Дунька, порубать хочешь?

- Знаешь, как папа говорит? Он говорит: <рубансон-гоглидзе> и <кирневич-валуа>.

- А что такое <кирневич-валуа>?

- Очень просто. Это когда в рюмку наливают водку.

- Ясно. Яичню <рубансон-гоглидзе>?

- Не хочется.

- Мало ли что не хочется... Надо. Человек есть то, что он ест. Поняла?

- Нет.

- Что нет?

- Как же он может быть тем, что ест? Ведь человек не еда.

- Ты у меня Гегель.

- Ну какой же я Гегель, Никит? - снова рассудительно ответила Дунечка. - Я девочка.

- Ладно, девочка. Сиди, я пойду глазунью жарить.

Дунечка осталась в комнате одна. Улыбка сошла с ее лица, и оно вдруг сделалось взрослым и скорбным. Она подошла к окну и стала разглядывать улицу, по которой с ревом проносились расплющенные машины, торопились люди - большеголовые и с коротенькими ножками. А когда к остановке подъехал рычащий автобус и пустил струю дыма, Дунечка сделала шаг от окна - так он был грозен, этот красный автобус, если глядеть сверху.

Дунечка еще немного поглядела в окно, потом ей это наскучило, и она решила порисовать.