- Ах ты моя душечка! - засмеялся Никита.

- А знаешь, как мама говорила, когда они ссорились?

- Знаю...

- Я тебе сделала сюрприз на букву <у>, Никит...

- Какой?

- Уб...

- Ну, давай, давай... - сказал Никита, глядя в газету.

- Я так не буду. Ты не со мной говоришь.

- Дуня, запомни раз и навсегда: газета - это самое массовое оружие.

- Как сабля?

- Почти.

- Убра...

- Не понимаю.

- Убрала кровать, дурачок!

- Ты давай без фамильярности. Я не дурачок, а твой дядька.

- Ты не говори <дядька>, ты <дядя> говори.

- Почему?

- <Дядьки> в магазинах ходят, и <тетки> тоже.

- Ешь яичню.

- Не хочется.

- А зря.

- Я когда маленькая была, говорила <хочечя>, а не <хочется>.

- А сейчас ты большая?

- Конечно. Осенью в школу пойду.

- Хочется в школу?

- Что ты... Кому хочется учиться?

- Евдокия, ты - враг прогресса, - сказал Никита. - Пошли в институт, я драться должен.

Надя сидела в темном углу, на скамейке, отполированной до зеркального блеска тысячами людей. В судах много темных углов и отполированных скамеек. Степанов гулял в садике, где толпились люди, вызванные на судебные заседания. Люди говорили негромко, но очень оживленно, и все, как один, курили <гвоздики>.

Один из заседателей задерживался на полчаса, и поэтому начало судебного разбирательства перенесли на одиннадцать. Возле Нади села женщина с грудным ребенком.

Надя смотрела на спящего мальчика в синей вязаной шапочке и вспоминала, как они тогда жили в деревне. Это было шесть лет назад, когда Дунечке исполнилось полгода. Она часто болела, по ночам просыпалась и кричала - надрывно, на одной ноте. Степанов приезжал поздно, часов до трех сидел за работой на дощатой веранде, дымил, как паровоз, одну сигарету за другой и рисовал на полях синей полотняной бумаги одинаковых бородатых мужчин с капитанскими английскими трубками во рту.