- Всем, и мне тоже.

- Не хочу о войне вспоминать, больно.

- Больно, - согласился он. - Всему живому больно от нее.

- Нет, больно только человеку, у него душа есть. Березе и дубу не больно.

- Откуда мы знаем? И растение может кричать, когда жгут, режут. Только мы того крика не слышим. Говорят, что у каждой травинки есть центр, куда поступают все сигналы боли, радости, опасности... Ну да ладно, не будем об этом, простите, - и Зимин начал грести, потихоньку, стараясь не всплескивать веслами.

Алена не могла успокоиться. Если мутную воду не трогать, осевшая муть лежит на дне тихо и вода совсем прозрачная. Но стоит ее всколыхнуть, как муть сразу же всплывает и долго-долго не оседает. Так и с Аленой. Вся ее горечь и боль лежала в глубине души, хоть и незабываемая, незажившая, но тихая. А теперь вот всколыхнулась, Зимин своим вопросом напомнил, и Алене вдруг все разом вспомнилось, ослепительно, остро, как вспышка молнии. "Неужто всю жизнь, до последних дней, так и будет мучить?" - спросила она у самой себя.

Зимин почувствовал настроение Алены, понял, что он своим вопросом сделал ей больно, и начал успокаивать:

- Не надо так переживать, Алена, ведь все, что было, уже в прошлом. Гляньте-ка, зеленый туман уже окутал деревья. Скоро почки лопнут, все зазеленеет.

- Зазеленеет, - повторила она и, отгоняя тяжелые мысли, начала оглядываться вокруг, стараясь зацепиться взглядом за что-нибудь интересное, снова увидела дом зубного врача.

- Вот смотрите, Аркадий Кондратьевич, - нарочито громко и весело сказала она, - отсюда дом как на картине. Подплывем ближе.

Он повернул лодку в том направлении и нажал на весла. За кормой зажурчала струя. Вскоре они приблизились к берегу.

- Петух боком повернулся. А хвост какой пышный, - засмеялась Алена. Сейчас закукарекает. А какие ставни - словно синие бабочки сели на стены и крылья распустили.