Я встал и развернул мешковину, в которую было завернуто тело. Это было тело когда-то красивой женщины. Красоту несколько портила впадина от удара на левом виске. Нагнувшись поближе, я увидел два овальных синяка на горле, отпечатки двух больших пальцев.

При солнечном свете, проникавшем сквозь дверь, кожа ее казалась слоновой костью. Я закрыл тело мешковиной. Потом увидел свой бумажник, валявшийся на полу. Из него ничего не пропало, но моя лицензия наполовину высовывалась из кармашка.

Я прошелся по дому. Он был неподходящим местом для проведения медового месяца, даже такого, который закончился убийством. Электричества в доме не было, мебели тоже, за исключением нескольких пляжных стульев и кресла красного дерева с протертым сиденьем, стоявших в гостиной. В комнате потолок не протекал, именно здесь Листер поселился со своей женой. Кроме мебели, в комнате был камин, который недавно топили: обгоревшая кора эвкалипта и остатки сожженных тряпок свидетельствовали об этом. Зола была еще теплой.

Я подошел к деревянному креслу. На пыльном полу виднелись следы каблуков женских туфель, а рядом с креслом кто-то вывел пальцем по-латыни: «Orapronobis». Я вспомнил значение этих слов: молитесь за нас теперь и когда мы умрем...

На какой-то момент я почувствовал, что стал бестелесным, как привидение. Мертвая женщина и эти живые слова были реальнее, чем я сам. Настоящим миром был этот дом с разваливавшейся крышей, такой тонкой, что через нее проникал солнечный свет.

Потом я услышал шум мотора. Не поверив своим ушам, я подошел к парадной двери, которая была открытой. Новый бежевый «студебеккер» стоял на заросшей травой дороге у эвкалиптовых деревьев. Он стоял на том же месте, где раньше стоял «бьюик». Из машины вышел Харлан.

Я спрятался за дверь и стал следить за ним сквозь щелку. Он осторожно направился к дому, поворачивая голову то вправо, то влево. Когда он подошел к двери совсем близко, я вышел с незаряженным пистолетом в руке. Он буквально застыл на месте, напомнив мне мертвую женщину.