Точно так же он в очень сильных выражениях заявлял о своем намерении бороться до последней крайности с тенденцией к анархии, тенденцией, порожденной экономическими бедствиями и используемой недовольными в своих целях. Те же чувства выражены и в его поэзии:

Довольно демагогов без меня:

Я никогда не потакал народу,

Когда, вчерашних идолов кляня,

На новых он выдумывает моду.

Я варварство сегодняшнего дня

Не воспою временщику в угоду,

Мне хочется увидеть поскорей

Свободный мир - без черни и царей.

Но, к партиям отнюдь не примыкая,

Любую я рискую оскорбить... {*}

{* Перевод Т. Гнедич.}

Но мы вовсе не выступаем здесь защитниками Байрона, - _теперь_ он увы! - в этом не нуждается. _Теперь_ его великие достоинства получат всеобщее признание, а заблуждения - мы в это твердо верим - никто и не вспомянет в его эпитафии. Зато все вспомнят, какую роль в британской литературе он играл на протяжении почти шестнадцати лет, начиная с первой публикации "Чайлд-Гарольда". Он никогда не отдыхал под сенью своих лавров, никогда не жил за счет своей репутации и пренебрегал тем "обихаживанием" себя, теми мелочными предосторожностями, которые второразрядные сочинители называют "бережным отношением к собственной славе". Байрон предоставлял своей славе самой заботиться о себе. Он не сходил с турнирной арены, его щит не ржавел в бездействии. И хотя его высокая репутация только увеличивала трудность борьбы, поскольку он не мог создать ничего - пусть самого гениального, - что превзошло бы всеобщую оценку его гения, все же он снова бросался в благородный поединок и всегда выходил из него достойно, почти всегда победителем. В разнообразии тем подобный самому Шекспиру (с этим согласятся люди, читавшие его "Дон-Жуана"), он охватывал все стороны человеческой жизни, заставлял звучать струны божественной арфы, извлекал из нее и нежнейшие звуки и мощные, потрясающие сердца аккорды.