И дальше слышится мотив, который со всей мощью проходит в конце,- дается определение, выхо дящее за рамки обычной жизни слушающих (18.14 20). Но текст возвращается к знакомым образам мира и войны (ср. 14.31 - 32), чужака и общинника, чтобы опять погрузиться в сферу наиболее общих категорий: <я сущность и то, что не есть сущность> (18.27 - 28).

Отрывок 18.27 - 19.4 заслуживает внимания, бу дучи примером того, как обыгрывается одно слово (в данном случае xxxxx), делая постепенным переход к ведущей теме знания, как осуществляется <сползание> смысла через замещение одного слова в сходных на первый взгляд предложениях.

Самоопределения, следующие дальше, с акцента ми на противоположных качествах, лаконичны и вы разительны. Крайние возможности, присущие одной природе, проступают в таких утверждениях, как: <я немая, которая не может говорить, и велико мое множество слов> (18.23 - 25), <я та, кто взывает, и я та, кто слышит> (18.33 - 35) и проч.

Самый затяжной пассаж с самоопределениями сменяют обращения (VI О), которые заставляют слу шателей по-иному взглянуть на самих себя. Это пред дверие конца произведения, данное в ином ключе, чем остальной текст. Провозглашается единство внеш него и внутреннего в людях: <Ибо ваше внутреннее есть ваше внешнее, и, кто слепил внешнее ваше, при дал форму вашему внутреннему. И то, что вы видите в вашем внешнем, вы видите в вашем внутреннем...> (20.18 - 24). Эту мысль сопровождают знакомые сло ва, подчеркивающие доступность и недоступность го ворящей (VI С): <я - это слух, который доступен каждому. Я речь, которая не может быть схвачена> (20.28 - 31) .

Мы подходим к финалу, но лакуна прерывает текст. За ней идет последнее обращение (VII 0), отчасти перекликающееся с 18.15 - 20: <Так внимайте, слушающие, и вы также, ангелы, и те, кто послан, и духи, которые восстали от смерти> (21.13 - 18).