Несмотря на идеалистичность и нерасчетливость российской политики во многих случаях, в ней Запад видел лишь стремление России включить освобождаемые местности в сферу своего влияния. Это впечатление поддерживалось нередко откровенным, нетактичным вмешательством России во внутреннюю политику новообразованных государств. Примеры тому – попытки по своему вкусу избирать правителей в Молдавии и Валахии, жестко контролировать основные звенья управления воссозданной Болгарии и ряд других.

Росту симпатий к России не способствовали и чрезмерно прямолинейные попытки внедрения в освобожденных странах основных методов хозяйствования по российскому образцу. Весьма характерно в этом отношении донесение русского представителя в Дунайских княжествах Северина послу в Стамбуле Булгакову от 1786 г., в котором говорилось, что все в Бухаресте «приступили к Северину с вопросом, «примечая, что с тех пор, как наш двор стал стараться о блаженстве их земли, она хуже стала»

Налицо исторический парадокс: огромные финансовые траты России на благоустройство жизни других народов приводили к тому, что собственное население ослабевало и скудело, в то время как «облагодетельствованные» находили, что эти заботы не приносят им пользы.

Наконец, немалый ущерб России в этот период нанес существенный для отечественной политики «субъективный фактор» – непоследовательность, «зигзагообразность», чрезмерная зависимость от предпочтений и симпатий конкретного правящего лица, отпугивавшая многих ее потенциальных союзников. Так, выдающийся государственный деятель Австрии XVIII столетия Кауниц, выражая свои опасения в целесообразности полагаться на Россию, считал, что поскольку «политика этого государства истекает не из действительных его интересов, но зависит от индивидуальною расположения отдельных лиц, то невозможно строить на ней продолжительную систему»