— Не приходилось.

— Я слышала, китайский очень тяжелый. В нем такие звуки!

— Не тяжелее арабского, — отрезал отец Елисей.

Матушка Лидия, в очках, рассказывала об обители. Отец Елисей управился с сотами, взболтал пальцем бородку и слушал.

Насельницы занимаются разнообразными отраслями хозяйства. И хлебопашеством, и скотоводством. И садоводством, и пчеловодством. Есть и своя рукодельная, где выполняется много частных работ по вышивке золотой и серебряной нитью. Рукодельницы обшивают и сам монастырь; матушка показала салфеточку.

— Симпатичная! — одобрил отец Елисей.

Ему, наверное, ее подарят; интуиция шепнула.

По остывшему самовару ползет муха. Отец Елисей следит за ее движением. Уютный, круглый мир монастыря выталкивает его из себя, как чуждое тело.

— День строго распределен, — тихо барабанит настоятельница, чувствуется: не ему первому. — В полпятого утра уже все на ногах, на утреннюю трапезу у нас подают квас с огурцами или щи с капустой или постным маслом. В праздничные дни трапеза после обедни в 11 часов, кроме щей у нас каша с постным маслом, в обеде получается вместо двух — три блюда. А в двунадесятые бывает и четыре: прибавляется картофельный суп или холодная рыба. Ужин обыкновенно по кельям; подают то, что осталось от дневной трапезы. Чай и сахар у сестер свой; одежда своя; более состоятельные помогают в житейском обиходе остальным…

Сославшись на необходимость дописать доклад, поблагодарил за ужин и приподнялся. Его сопроводили в гостевую. Лампа заливала постель светом, в окне беспокоился сад.

Отец Елисей вытряс из саквояжа Нитче и перечитал, сопя, о трех превращениях духа. В этой главе его всегда занимало: чем — верблюдом или львом — является его, отца Елисея, дух. Он подозревал, что — львом.

В чулках стало жарко, стянул их.

Голые ступни обрадовались воздуху, на душе стало свежее. Матерьялен человек!

Ступни у противомусульманского миссионера были белые, слегка грязноватые. Сказывались условия: лето и пыль.