Однако ни герцог, перелицованный в гражданина, ни принявшие его в свою среду буржуа — все эти парижские банкиры и домовладельцы, лионские фабриканты, марсельские купцы — не думали отказываться от собственности, которая обеспечивала им праздную и сытую жизнь, довольство и роскошь, служила надежным средством политического господства.

Вскоре народные массы получили возможность на собственном опыте оценить новые отношения «равенства и братства». Парижский пролетариат голодал, а торговцы хлебом, пользуясь трудностями с подвозом продовольствия, взвинчивали цены и наживали огромные состояния на спекуляции. Когда женщины решили силой отнять хлеб у лавочников, чтобы накормить детей, против них выставили штыки и пушки.

Новая республика «равенства и братства» равнодушно взирала, как мрут с голода люди, священные права которых были торжественно записаны в конституции Из всех прав человека для буржуазии действительно священным оставалось одно — право частной собственности. И она показала свою готовность защищать его всеми средствами.

Так уже на заре господства капитала обнаружилось, что равенство немыслимо, пока сохраняется частная собственность, что это вещи несовместимые.

Между тем идеологи буржуазии всеми правдами и неправдами пытаются опровергнуть эту очевидную истину. Обращаясь к несуществующему в действительности абстрактному человеку, они объявляют его равным в правах и обязанностях всем другим членам общества. При этом сознательно отказываются принимать во внимание материальные условия жизни, игнорируют разницу в имущественном положении людей, т. е. в конечном счете провозглашают равенстве между эксплуататорами и эксплуатируемыми, между сытыми и голодными.

По словам английского писателя Г. Уэллса, подобное равенство означает, что деньги одного человека не хуже денег другого. Вся ирония этого сравнения заключена в том, что монета, равная другой монете, всегда хуже тысячи таких монет. Каждый имеет право жить в особняке, но безработный, по-видимому, «предпочитает» жить в ночлежке. Права равные, а возможности разные.