Ленин говорит о летаргическом сне крестьян лишь в смысле политическом, в смысле чуждости их пролетарскому движению. Крестьяне подошли к 1905 г. со своей собственной слепой революционностью. “Крестьянину нужна земля, и его революционное чувство, его инстинктивный, первобытный демократизм не может выразиться иначе, как в наложении руки на помещичью землю”.

Ленин связывал эту черту психологии с особенностями экономики — в России больше, чем где-либо, остатков крепостничества в аграрном строе, отсюда больше примитивной непосредственной революционности в крестьянстве и в тесно связанном с ним рабочем классе, но в этой революционности, разъясняет Ленин, несомненно меньше пролетарской сознательности, чем общего для тех и других “протеста”.

Меньшевики, как и экономисты, на словах отнюдь не сбрасывали со счетов общественную психологию. Но для них, скажем, психологические различия между рабочими и крестьянами служили всего лишь демонстрацией априорного догматического тезиса о невозможности последовательного союза между рабочим классом и крестьянством в революции. Они проводили каменную стену между пролетариатом и крестьянством и поэтому ни в каком едином кадре не могли охватить революционным взглядом настроения и тех и других.

Ленин смело сломал эти догматы, доказал их несоответствие марксизму. Он видел с абсолютной очевидностью, что революция в России, как и во множестве других стран, может победить только на путях объединения всех массовых сил протеста и недовольства, имеющихся в обществе, что разъединение их в угоду кабинетным догматам есть предательство революции. А действительное объединение революционных усилий пролетариата и крестьянства требовало познания и общего, и различного в их общественной психологии; и тем самым — возможностей психологического воздействия рабочих на крестьянскую массу.