– Случалось.

– Ты убивал кого-нибудь вот так, в упор? Так, что ты мог видеть, как стекленеют его глаза? Когда убиваешь человека, самое скверное – это кал и моча. Ты убивал на войне, и бьюсь об заклад, это было погано. Бьюсь об заклад, что после этого ты больше не видел во сне свою мать и вообще что-то приятное. Но со временем привыкаешь жить со всем этим и даже утешаешь себя тем, что во всем виновата война.

Его бледно-голубые глаза напомнили мне глаза мертвых немецких солдат, широко раскрытые и гоже голубые. Их трупы были сложены штабелями по дороге на Берлин.

Он взял со стола пачку денег и протянул их через стол мне.

– Ты не должен забывать, Изи, – предостерег он. – Для некоторых из нас убить человека – все равно что опрокинуть стакан виски. – Он допил свой стакан и улыбнулся. – Джоппи говорил, ты частенько заглядываешь в кабачок на углу Восемьдесят девятой и Центральной. Не так давно кто-то видел Дафну в этом баре. Не знаю, как называется это заведение, но по субботам и воскресеньям там бывают знаменитости. Хозяина зовут Джон. Ты мог бы начать уже сегодня вечером.

Взгляд его тусклых глаз означал, что наша беседа подошла к концу.

Все было сказано. Я положил деньги в карман и направился к выходу. Хотел попрощаться, но Де-Витт Олбрайт наполнил свой стакан и уставился пустыми глазами в стену. Мысли его витали где-то очень далеко от этого грязного подвала.

Глава 4

До отмены "сухого закона" заведение Джона было обыкновенной забегаловкой. К 1948 году бары заполонили весь город. Джон очень любил свое дело, но у него были такие неприятности с законом, что муниципалитет не выдал бы ему даже водительских прав, не говоря уж о разрешении на продажу спиртного. Джон по-прежнему откупался от полиции и держал подпольный ночной клуб за потайной дверью магазинчика на перекрестке Центральной авеню и Восемьдесят девятой улицы. Кто угодно мог зайти в этот магазин вечером и даже до трех часов утра и застать там Хэтти Парсонс, неизменно восседавшую за прилавком.