— Вставай, парень, приехали! — кто-то тряс его за плечо.

Лысиков открыл глаза. Было светло. Перед Николаем стоял сержант милиции с малиновыми погонами, рядом — мужчина в штатском...

И вот отделение дорожной милиции. Обыск. Деньги, лежащие на столе. Глупые объяснения, что нашел на вокзале. И самое удивительное — очная ставка с Костей, с тем самым Костей, который утверждал, что он «вор в законе», плевал на всяких «мусоров» и никогда не «расколется».

Костя плакал и размазывал грязными руками слезы. Он во всем признался, врал, что ему нет восемнадцати, и просил направить в колонию для малолетних.

Не лучше держался и Валька.

Потом суд. Хорошо еще, что сторож остался жив. Косте и Вальке дали по пятнадцать лет, а ему, Николаю, двенадцать. Приговор Лысиков не обжаловал, и через месяц его отправили в детскую воспитательную колонию.

А еще через месяц Николай бежал.

— Ну что, всё в порядке? Бумаги подписаны? — спросил Харитонов у Коваленко, когда тот вернулся от прокурора области.

— Представь себе, не подписал ответ на жалобу Лысикова.

— В чем же дело?

— А, — махнул рукой Коваленко, — разве ты не знаешь нашего шефа. Опять рассуждения, что к каждому обвиняемому нужен индивидуальный подход, что надо принимать во внимание личность правонарушителя. Мне, честное слово, кажется, что это не гуманизм, а либерализм. Такое отношение и порождает преступность. Люди перестают бояться закона.

Было видно, что Коваленко очень недоволен и самолюбие его задето.

— Я не понимаю Геннадия Павловича, — продолжал он. — Мы работаем в прокуратуре. Наша задача обеспечить соблюдение закона. А закон что говорит? Каждый, совершивший преступление, должен быть наказан. Лысиков совершил преступление? Да. Суд признал его виновным? Да. Наказание ему определено? Определено. Прекратить дело за истечением сроков давности можно? Нельзя — статья сорок девятая не позволяет. О чем же спорить?

— Чего же от тебя хочет Толмачев?