Мое сердце повернулось при словах этого человека, поэта по внешности и дикаря по убеждениям.

Но я снова почувствовал, что не все еще потеряно, когда человек с лицом аскета, мало говоривший до сих пор, но все время не сводивший с меня глаз, стал высказывать некоторое беспокойство, некоторую тревогу.

- Мой дорогой Люсьен, - сказал он мягким, успокоительным тоном, кладя руку на плечо молодого человека, - мы-философы и мыслители, должны с большим уважением относиться к человеческой жизни! Нельзя так легко относиться к чужим убеждениям и насиловать их. Мы все совершенно согласны, что если бы не неистовства Мюрата...

- Я глубоко уважаю ваши взгляды и мнения, Карл, - прервал его Лесаж, - вы, конечно, согласитесь с тем, что я всегда был услужливым и покорным учеником. Но я опять таки повторяю, что здесь замешана наша безопасность, и что в данном случае нельзя остановиться на половине. Никто так не возмущается жестокостью, как я сам, однако же несколько месяцев тому назад мы вместе с вами присутствовали при убийстве человека с Боу-стрита, и ведь это было сделано Туссаком с такой ловкостью, что зритель чувствовал себя едва ли не хуже, чем жертва. В самом деле нельзя было без ужаса слышать тот ужасный звук, который возвестил, что шея несчастного свернута. Если и вы, и я имеем достаточно характера, чтобы продолжать этот разговор, то я напомню вам, что ужасное дело было совершено по вашему внушению, при менее уважительных причинах!

- Нет, нет, Туссак, остановись! - крикнул тот, кого они звали Карлом; его голос утратил свои мягкие тона и перешел в какой-то визг, когда волосатая рука колосса снова захватила мою шею.

- Я обращаюсь к тебе, Люсьен, как с чисто практической, так и с нравственной точки зрения, - не допускай совершиться этому делу. Пойми, что если все повернется против нас, это злодейство лишит нас надежды на милосердие. Пойми также...

Последний аргумент, казалось, поколебал молодого человека, и его бледное лицо вдруг стало каким-то серым.