Семен был орлоглавый: череп под сплюснутой кепкой - небольшой; нос как хищный клюв, остро торчащий, и глаза светло-желтые, круглые, узкопоставленные, - птичьи. А Петр был уже лет под пятьдесят, с морщинами глубокими и черными, но с яркой еще рыжиною в усах.

- Сымотрим сибе, - дыва чилавек с винтовкой!.. Я-я... баялси очень...

Широко улыбался старый чабан и жестяную коробку с табаком держал на коленях широко открытой.

Сказал ему Семен, чмыхнув:

- Чего же ты теперь бояться мог?.. Дикий ты человек, поэтому боялся!

- Па-ни-маешь, - с готовностью объяснил чабан, - как раньше, тогда... Зиленый, крас-ный, белый - разный цвет... он-о-о... барашкам не так прахладно глядел... он-о-о... так глядел!

Тут чабан - уже с седыми висками под шапкой - поднял к носу верхнюю губу с подстриженными черными усами, раздвинул и зажег глаза, скрючил перед собою пальцы и начал клацать остатками прокуренных щербатых зубов.

- Прямо, как волк лесовой! - понял его Петр; а Семен пропустил сквозь затяжку:

- Не нравилось тебе это?.. Ты чтобы барашку жевал, а мы чтобы с голоду дохли?.. У-умен!

- Возьми адин!.. Возьми дыва!.. Возьми тыри!.. Он-о-о... все чист стрелял, гонял... Зачем так делал?..

- Это, должно, белые, - сказал Семен и выпустил из узкого носа длиннейшую ленту дыма.

Татарин посмотрел на него, на Петра, на ложе двустволки, очень высоко поднял плечи, отвернулся и пробормотал:

- Все шинель носил, защитцвет имел, винтовкам таскал, - не знаем...

- Жалеет об чем, - о барашках!.. - закивал головою Семен. - А у самого, небось, и теперь тыща.

- Тыщи нет... И семисот нет... - неожиданно чисто по-русски вставил подпасок, красивый подросток, тоже в шапке. - Пятьсот есть.

- Хотя бы пятьсот!.. Мало вам, чертям?..

- Тыриста уштук на чужая рука!.. Там хозяин! - быстро качнул старик головой в сторону города и тут же, дотронувшись до сумки Семена, до половины набитой настрелянными скворцами, добавил отвлекающе: - Шпа-ки? Ку-шать будешь?