Элла созванивалась с Любой, они вместе ехали в пустую Люсину квартиру. Помощи, правда, от Любы никакой в этом деле не было, Элка разгребала вещи сама, а Люба, усевшись в кресле, курила и трепалась. Но Эллу в этой ситуации все вполне устраивало, для нее главное было — не оставаться одной в Люсиной квартире. Да она и не особенно слушала, о чем разглагольствовала Люба. Как-то так и повелось, что Элла и Люба проводили много времени вместе. Со временем Элка стала приходить в себя после депрессии. Почему-то знакомые считали это целиком Любиной заслугой. С одной стороны, Элла практически привыкла к Любе, вернее к присутствию Любы в своей жизни, а с другой стороны, за все время их знакомства Элла слишком мало обращала внимания на Любу. Зато, когда Элла начала возвращаться к привычной жизни, многое в новой подруге ее неприятно удивило. К тому времени Люба в их дружбе освоилась и вела себя запросто.

Смущало Элку то, что Любино «запросто» было хуже воровства. Общалась Люба монологами с самовосхвалением, Эллу по поводу и без повода норовила поучать, а заодно, если они оказывались в компании Элкиных друзей, самозабвенно хамила и им. То есть сознательно Люба никого обидеть не хотела, это у нее получалось органично, она хамила, как дышала. Желая продемонстрировать свои глубокие познания в искусстве, Люба могла с апломбом спросить у доктора искусствоведения, отца Элкиной приятельницы: «А вы знаете, какие ножки у сундука эпохи Возрождения в музее Пушкина?!» В воздухе повисало неловкое молчание. «Нет», — разводил руками автор нескольких монографий. «В форме черепах!» — гордо объявляла Люба. «Спасибо, теперь буду знать», — смеялся профессор. Элле пришлось за Любу извиняться. Другим Элкиным друзьям, филологам по образованию, Люба объявила, что пишет стихи, и тут же начала их читать.