Русская печка; под самым потолком, во всю длину стен - щели, застеклённые осколками, слепленными смолой. И невдомёк никому, что осколки - полоски цельнолитого стекла: из тех, что когда-то сияли, зеркальные, в окнах дворянских собраний. Стол выскобленный, полати, лавка; два чурбана вместо табуреток; станок с точилом, кадка с квасом, ковшик плавает; в углу - ушат деревянный. Стены обвешаны охапками полыни, пучками иван-чая. Рогнеда вошла; полотняная рубашка до пят. Тщательно промытые рыжие волосы гладко расчёсаны, до бёдер длиной. Оранжевые умные глаза, носик вздёрнутый, в веснушках едва заметных; рот великоват - как красен! Сбережённое от солнца личико после баньки румяно. - В деревне слыхала: кто в макушку лета парится часто, тому вся жизнь лето! - рассмеялась, скользнула к зеркальцу, вмазанному в белёную глину печки. - В такую жару какая-то липкая ходишь, а попаришься - ласточкой себя чувствуешь, папа! Порхать хочется! Лёг на лавку, заложив ладони под затылок с косицей. - Поешь, папа? - Спроворь, милая. Как купчики говаривали. Хохотнула. Откуда тебе знать, что за купчики были?.. Не об одних барышах толковали за самоваром. Какие храмы строили, состояния жертвовали. И социалистам благодетельствовали тоже... Раздвинула охапки полыни, толкнула неприметную дверцу; вынесла из кладовки тарелку с нарезанной ветчиной, миску с размоченными галетами, консервную банку с американскими бобами. - Папа, опять видела на берегу толпу детей. Лягушек ловят, выползней собирают: животы вспухли! - неожиданно навернулись слёзы. - А мы... вон что едим! Сел за стол. - Их отцы пожелали... новой жизни. - Они хотели счастья, папа! - А мы - несчастья? - Вы их счастья не хотели! Сказала - и какой страх в глазах... Как боится его! За что - такое? Впрочем... - Худо тебе со мной, Рогнеда. Отвела взгляд. Как же ты в деревенской школе притворялась?..