- Майский Цветок просила, чтоб, значит, аборт; ну, мы отсоветовали ей, не допустили. Да. И очень распрекрасно сделали. Теперича у нас какая-то заправ-дышняя забота есть, чтобы, значит, матери с сыном было хорошо.

Сдерживая в себе горестную дрожь, Филька сказал, как взрослый:

- А вот я на этот счет знаю стихиру одну, - дедушка Нефед научил меня. Поется она так. - Филька отер губы и запел:

А котора душа тяжко согрешила,

Во утробе младенца погубила,

Ей не будет вовеки прощенья

За дитя своего погубленье.

Филька пел звонко, трогательно, с большим чувством. Он покосился вниз и вбок: там возле ящика сидел Шарик, вилял хвостом и умильно смотрел в рот своего хозяина. Филька покосился на нары: девчонка-мать мечтательно уставилась в брезентовый потолок своей кельи; весь смысл Филькиной песни она, должно быть, вобрала себе в грудь, и выросла к ее груди большая радость.

Филька от удовольствия высморкался на песок и крикнул. И всем троим стало хорошо.

Вбежала белокурая чумазая девчонка в порыжелом драном, до пят, пальтишке. В ее руках - грязная кринка с манной кашей.

- Ты дежурная при Майском Цветке? - затыкая бутылку тряпкой, грозно спросил Амелька девочку. - Где ж ты шляешься?! Ребенок плачет.

- Я Майскому Цветку кашу варила, - пропищала та. - Ну, так и заткнись.

- Ну, ты! Вонючка! В морду!.. Фильке не понравилось это:

- Пошто так?.. Обидно ведь...

Амелькино лицо стало надменным и сердитым. Сквозь зубы сплюнув, он сказал:

- Им только шею протяни, - они тебе башку оторвут да в бельма бросят. Это - народы опасные.

Филька с Амелькой вышли из палатки в помещение баржи. Возле печки лежал на каком-то пакостном барахле щуплый парнишка. Правая нога его уродливо скрючена. Впритык к печке стоял костыль. Парнишка вздрагивал, стонал. На его голове надета в виде скуфейки арбузная корка.

- Спирька Полторы-ноги, что с тобой?