Следует отметить, что Гитлер с известным тактом относился к французским проблемам. Чтобы не унижать «родственную по происхождению» нацию, он отказался от парада победы в Париже и не требовал от французов вступления в войну против Англии. Фюрер допускал значительную самостоятельность в культурной жизни Франции. Став послом, Отто Абетц говорил: «Сегодня Германия стоит перед более или менее объединенным фронтом католицизма, протестантизма, семитизма, масонства, крупного капитала, демократии и коммунизма. Единственным шансом на порыв этого фронта является установление подлинного и радикального взаимопонимания с Францией». Взаимопонимание посол понимал шире, чем предписывал официальный курс, планировавший сохранить немецкую гегемонию в Европе и в послевоенный период. К тому же фюрер понимал, что любую конфедерацию, составленную из разнородных этносов, ожидали неминуемые раздоры и разложение. В конце войны было уже не до поисков наилучшего европейского устройства, а для Гитлера исторические детали теряли смысл, когда рушились основные идеи его Движения.
Но в первый период оккупации Франции простор для поисков казался открытым таким энтузиастам как Отто Абетц. Для ускорения планов установления «нового порядка» в Европе Абетц часто встречался в Париже с лидером бельгийских фашистов Леоном Дегрелем, еще с 1936г. поддерживая его идею о создании, наряду с обновленной Францией, «Великой Бургундии» – двух опор новой Европы. Где-то была грань между наивностью и сознательным сопротивлением планам Гитлера. И то и другое совмещал опыт Франции, иногда в одном лице. Но с быстротекущим имперским временем эта грань обнажалась.