- Я сказала вам неправду, - внезапно промолвила Роксолана, - я знаю о вас много, хотя и не видела ваших картин, ибо мир, в котором я живу, не может ни понять, ни воспринять их. Более всего заинтересовало меня ваше знаменитое "Вознесение". Почему-то представляется оно мне все в золотом сиянии, и Мария возносится на небо в золотой радости.

- К сожалению, радости всегда сопутствует печаль, - заметил художник.

- Это я знаю. В церкви моего отца иконы "Вознесение" и "Страсти" висели рядом. Тогда я еще была слишком мала, чтобы понять неминуемость этого сочетания.

- Шесть лет тому назад умерла моя любимая жена Чечилия, - неожиданно сказал художник. - И теперь я не могу успокоить свое старое сердце. Рисовал дожей, пап, императоров, святых, работал тяжело, ожесточенно, искал спасения и утешения, искал того, что превосходит все страсти, искал вечное.

- А что вечное? Душа? Мысль?

- Это субстанции неуловимые. Я привык видеть все воплощенным. Вечным все становится лишь тогда, когда одевается в красоту.

- А бог? - почти испуганно спросила Роксолана. И тихо добавила: - А дьявол?

- Ни боги, ни дьяволы не вечны, вечен только человек на земле, хотя он и смертен, - спокойно промолвил художник. Сказал без страха, так, будто провидел сквозь годы и знал, что переживет всех: несколько венецианских дожей и римских пап, императора Карла и четырех французских королей, пятерых турецких султанов и эту молодую, похожую на тоненькую девчушку султаншу, потому что сам умрет только в день своего столетнего юбилея, оставив после себя множество бессмертных творений.

- Ваши слова противоречивы. Как может быть вечным то, что умирает?

- Умирает человек, но живет красота. Красота природы. Красота женщины. Красота творения. Если от меня останется для потомков хотя бы один удар кисти о полотно, то будет он посвящен женской красоте.