Когда Эйнштейн поднялся на трибуну, возбуждение достигло пика. Он не стал томить аудиторию слишком долго. Ему не нравится неопределенность. Ему не нравится отказ от «реальности». Он не считает дополнительность приемлемым или же необходимым решением. "Слабость теории заключается в том факте, что, с одной стороны, невозможность получить более тесную связь с волновой концепцией, — сказал он, — а с другой, что она не оставляет ни малейшего шанса времени и направлению элементарных процессов."

В зале поднялся крик десятка физиков на десятке языков. Во всех его углах вспыхивали отдельные споры. Председательствовавший Лоренц стучал, призывая к порядку. Он всеми силами пытался удержать дискуссию в рамках доброжелательности. Но шум стоял такой, что Эренфест пробрался к доске, стер часть цифр, покрывавших ее, и написал: "Господь проклял там языки всей земли".

Когда до распаленных боевым задором ученых дошел смысл аллюзии на библейское смешение языков, не позволившее достроить Вавилонскую Башню, в зале раздался рев хохота. Первый раунд завершился.» (Мур, 164)

Конференция продолжалась не только на пленарных сессиях, но и на частных встречах и в личных беседах, проводились «мысленные эксперименты», когда воображались физические условия, а результаты предсказывались на основании известных научных фактов. За всеми мысленными экспериментами стоял вопрос сущностной значимости — вопрос научной определенности. Бор утверждал, что частицы, составляющие нашу материальную вселенную, можно описать только в понятиях статистической вероятности и никогда — в понятиях абсолютной определенности. Он рассматривал развитие квантовой революции как в определенной степени «завершенное». Квантовой теории не нужно больше ждать никакого просветляющего откровения, которое все расставит по своим местам с классической точки зрения.