Но Никишку черныги совсем не занимали: мысли его были далеко, в Крыму, в сказочной Ялте, куда уезжают щепка щепкой и откуда приезжают боров боровом. "Ведь это что? Ведь это мне просто бог послал. Ходил я в Киев, не думал, что награда от него будет, а он вот и послал".

Никишка был так взволнован и обрадован открывшейся перспективой здоровья, что, отвернувшись тихонько от фельдшера за куст, истово перекрестился три раза на город, где было много церквей.

Тропинка раздвигалась все шире и шире. Скоро пропали болота и кочки. Освещенные солнцем, зазеленели поляны, закраснели жесткие ягоды бересклета, зашелестели под ногами еще не сгнившие прошлогодние дубовые листья.

Повеяло теплом, ароматом мелких лесных цветов, и все это как-то тесно перемешалось в душе Никишки с надеждой на жизнь, на счастье. Он подпрыгивал, поспевая за фельдшером, улыбался правым краем рта и не замечал хлеставших его по лицу ветвей.

Уже стемнело, когда Абрам Иваныч с Никишкой пришли к сторожке Фомы.

Один сиял от маячившего впереди исцеления, другой - от удачной охоты: кроме дрозда, он убил двух дергачей и курочку.

Теперь, сидя у костра, на котором варился ужин, фельдшер пил водку и угощал ею Фому, Федосью и даже Никишку.

- Плесни-ка рюмашку, - нетвердым голосом говорил он, протягивая Никишке дрожавшую рюмку.

- Да ведь ты же сам всегда говорил: не пей! - удивился Никишка.

- То я тебе говорил: не пей, ну, значит, и не пей, а теперь говорю: пей, ну, значит, и пей, - качал отяжелевшей головой фельдшер.

Никишка выпил, но с непривычки его чуть не стошнило.

А фельдшер, войдя в азарт, сипло кричал:

- Ты, главное, не робь! Где-нибудь твоя линия должна быть, ну и ищи! Я ведь тоже такой щуплый был, и в солдатах был такой же. Ну, там видят, куда меня? В строй - жидковат, а парень грамотный, ну, меня - в фельдшера. Вот оно и линия, вот и кормлюсь всю жизнь... Точь-в-точь я такой же был, ни дать ни взять, как ты.