Фома думал, стоит ли сегодня ехать осматривать вчера поставленные вентеря, или не стоит; Никишка думал, удастся ли ему дойти до Ялты, или не удастся; вдруг издали, из кустов тальника, донесся до них молодой, сочный женский голос и раскатистый мужской смех. Фома насторожился. Раздвинулись ближайшие ветки, и на поляну выбежала одетая по-городскому девушка, а за ней мужчина в форме почтового чиновника из начинающих.

Мамашенька бранится,

Зачем дочка грустна,

Она того не знает,

В кого я влюблена,

бойко запела девушка и, докончив куплет, звонко кинула Фоме:

- Дражайшему родителю наше почтение!

- А, дочка! В кои-то веки притить изволили! - в тон ей ответил Фома, поднимаясь и снимая картуз.

Она была вся свежая, молодая, красивая и гибкая, на ней было светлое платье с кружевными оборками и шнурками, на голове - размашисто спущенный на ухо вязаный красный платок и в руках маленький цветной зонтик.

Это была уже родная дочь Фомы от Федосьи. Вышла она вся в него, веселая, живая, краснощекая, с серыми задорными глазами, рыжеватыми волосами и прямым носом.

Жила она с пятнадцати лет в городе в горничных, теперь ей было около двадцати.

- Федосья! - закричал Фома в сторону реки. - Мотя пришла.

Он расцеловался с дочерью и недоумело протянул руку чиновнику; тот приподнял фуражку и поздоровался.

- Ты, папаша, его не бойся, это ему в лесу жутко стало, а то ведь он не кусается. Это жених мой, - отрекомендовала она чиновника.

Жених был крепко сложенный, обрубковатый парень с необросшим толстым лицом и красными руками, выходившими из коротких рукавов тужурки.

- Ишь ты! - одобрительно протянул Фома; он хотел добавить: "Кого подцепила!" - но удержался.

- Пришли мы за родительским благословением навеки нерушимым, продолжала бойко отчеканивать Мотя, играя смешливыми глазами, - только это ты нам после дашь, а теперь чаем напой, а то шли мы долго и заморились.