Теперь Фома стоял большой, темный и сутулый, и отражения в воде от кряжистых матерых дубов были тоже темные и большие.

Одним взмахом весла он встряхивал задумавшиеся красивые пятна, и они дрожали и морщились от недовольства и испуга. Проходила по ним и далеко уходила лодка, а пятна все тревожно колыхались и никак не могли найти своего прежнего места в воде.

Федосья бросила уже бредень и перебирала плещущуюся в ведре рыбу. Под корявыми руками ее копошились скользкие лини, пузатые речные караси, щурята. Большая, фунтов в десять щука лежала отдельно, прикрученная под жабрами бечевкой.

- А ведь он восемь гривен-то, пожалуй, не даст? - скрипнул по воздуху, как кремень по стеклу, тонкий голос Федосьи.

- И думать не моги, - торопливо отозвался Фома. - Полтинник даст.

- Подавиться ему полтинником! - вознегодовала Федосья. - Фунтов семь мелочи одной да щука... Щука-то, она ведь не какая-нибудь!.. Ты ее отдельно клади... Тоже сказал: полтинник!

- Может, и больше даст, - добродушно согласился Фома.

- Нешто из-за полтинника мокли-то цельный день?

- Ну ладно, может, и шесть гривен даст.

- Ты погоди, давай сочтем, - заволновалась Федосья. - Если щука сорок? - Тут она посмотрела испытующе на Фому; Фома качнул утвердительно головой. Щука сорок, а мелочь, ну, скажем, тридцать, это сколько будет?

- Ну, семь гривен, - ответил Фома.

- Вот тебе, значит, меньше и не бери. Это и то задарма отдаем.

- Не даст, так отдашь... Куды ж ее к лешему?

- В Загрядчину отнесешь, в город можешь отнесть.

- В Загрядчину-то можно, а в город, шут его, не ходил! Да и в Загрядчине, кому же там? Попу если, так он ишшо меньше даст... - раздумывал вслух Фома.

Федосья увидела в этом нежелание нести рыбу и завизжала, перегибаясь:

- Ну, и не надо, когда так! Ну, и не надо! Сами слопаем!

- Что ж, и слопаем, - отозвался Фома.