Хотел я ему сказать, что если и будет бой, то ему в нем не участвовать, потому что через тринадцатую заставу басмачи не пойдут, но промолчал. Очень уж веселым он мне показался в то утро, и я решил не омрачать его радость.

А он говорит:

- Вы представить себе не можете, до чего мне хорошо сегодня и легко как-то! Места эти, - говорит, - просто удивительно до чего мне нравятся.

И правда, красиво показалось мне вокруг. Солнце из-за гор еще не встало, но розовое небо светилось, и вспыхивали розовые облачка возле вершин, и туман клубился в ущельях. Жаворонки кувыркались и щелкали высоко вверху. Копыта лошадей мерно и мягко стучали по влажной земле, и изредка тихонько звякал клинок или винтовка, или фыркала лошадь, вкусно хрустя трензелями.

Мне трудно это объяснить, но мальчик, ехавший рядом со мной в парадной своей гимнастерке, в ремнях и в лихой фуражке, ловкий и складный, на небольшой гнедой лошади, весь он, всем своим видом и всем, что он говорил, как-то очень подходил к ясному утру.

Мальчик, знаете, был взволнован. Молодой ведь он был, да и всегда какое-то особенное чувство овладевает человеком в утро перед первым боем. Это я часто замечал.

Хотелось мальчику говорить и говорить. Что называется, душу раскрыть хотелось, но дороги наши расходились, и я попрощался с ним. Он, улыбаясь, протянул мне руку. Таким я его и запомнил: с мальчишеской ласковой улыбкой, на гнедой лошадке, весь освещенный розовыми лучами солнца.

На прощанье он сказал мне:

- Всего хорошего. Я уверен, - говорит, - именно сегодня будет бой. Увидимся ли?..

Я ответил:

- Конечно, увидимся! - Крикнул моим бойцам: - Марш, марш! - И мы понеслись по дороге. На повороте я оглянулся.

Сын Старика скакал галопом, легко нагнувшись вперед и коротко подобрав поводья.

Я привел свой полуэскадрон к ручью, мы расположились в засаде, скрытые глубоким оврагом, и стали ждать. Басмачи могли появиться в любую минуту, и мы были готовы.