- Ну а с елкой-то что? - скромно напоминает Толстяк о своем подарке.

Этого Пино выдержать не в силах. Он взрывается, как тротиловая шашка:

- Черт бы побрал тебя и твою елку! Можешь сам настрогать из нее гробы для себя и своей мадам. Если бы ты мне приволок горшок с гортензиями, как все нормальные люди, мы никогда бы не докопались до этих паршивых скелетов, никто бы ничего не знал и все были бы спокойны!

Берю белеет от злости. Как вы понимаете, это всего лишь метафора, чтобы он побелел, его нужно окунуть мордой в мешок с мукой.

- Ах, ты так? Тогда я ее забираю!

- Вот и забирай! - взвизгивает старик. - И вставь ее себе... на подоконник!

- Нет, я подарю ее более благодарным и достойным людям!

- Хватит выпускать пары, мужики... Не будем с ней больше возиться, только корни прикопаем, а потом Пинюш посадит по своему усмотрению, если, конечно, захочет, - пытаюсь я призвать спорщиков к спокойствию и заставить их прислушаться к голосу разума.

К нам подходят возвратившиеся с прогулки женщины. Пино, стараясь срочно эвакуировать свою половину из некрополя, начинает скулить и жаловаться. Он гнусавит что-то о ломоте в суставах и всем предлагает пощупать свой пульс в доказательство того, что у него началась лихорадка. Мамаша Пинюш возражает, что, мол, можно и потерпеть, когда в доме гости. Фелиция, которой я отвешиваю свой взгляд номер 38-бис категории "А", тут же поддерживает старика, мол, дело не в гостях, а в здоровье, выбирать в таких случаях не приходится. Наверняка болезнь простудного характера, и если не начать лечение срочно... и так далее.

- Давайте возвратимся в Париж, мадам Пино. Если ваш муж простудился, так уж лучше ему болеть в Париже, чем здесь. Тут и врачей-то, наверное, нет, - добавляю я.

- А посуда! - протестует хозяйка. - Что же, все бросить как есть?

Однако Фелиция тут как тут:

- Мадам, я вам помогу, и мы управимся за четверть часа.