Мадам Пино окликает нас с кухни:
— Эй, господа, о чем это вы там шушукаетесь?
Я поворачиваюсь с обворожительной улыбкой на лице и досадой на сердце. Честно говоря, у меня нет никакой уверенности, что огласки удастся избежать.
— Восхищаемся красотами природы в вашем живописном местечке.
Мы заходим в гостиную, где хозяйка с торжественным видом сервирует кофе. Могу себе представить, насколько этот домишко важен для милой старой четы. Он олицетворяет собой давнишнюю мечту, вершину их тяжелой, полной забот и тревог жизни. Бедный Пино — ведь тридцать пять лет в упряжке… И такой трофей в огороде!
— Вот пошептались, — бормочет мне на ухо старик, — и вроде бы от сердца отлегло. Иной раз не мешает, согласись?
— Пойди сделай, что я тебе сказал, а я пока присмотрю за Берю. Он уже надубасился, как бы не ляпнул чего сдуру насчет твоей квартирантки.
Семья бегемотообразных Берюрье дружно дрыхнет, скрывшись за парами кофе. Фелиция, которая цивилизованно прятала откровенную скуку во время всего праздничного обеда, устремляет на меня потеплевшие глаза. Не знаю, ведомо ли вам, но у женщин типа моей матушки и того же возраста вырабатывается с годами одна особенность: они способны переживать самые мерзостные ситуации в жизни с милой улыбкой на лице. С их уходом уйдет и умение весь вечер интеллигентно болтать о банальностях только ради того, чтобы собеседники не дай бог не заподозрили, как неинтересно, скучно и тоскливо в их обществе. Не останется никого, кто дал бы себе труд с упоением и страстью говорить о кулинарных рецептах, гадании на кофейной гуще, марках столовых вин, терпеливо выслушивать рассказы о ветрянке племянника или фиброме соседки, рассуждать о влиянии испытаний атомной бомбы на погоду (“времена года теперь просто смешались”).
Это поколение владеет искусством стоически проживать серые воскресные дни и проходить сквозь пакостные периоды существования, не показывая виду, как им противно…
Ах, дорогая моя Фелиция… В настоящий момент она объясняет мамаше Пино, что нужно всегда класть кусочек сахара в жаркое из кролика.