Толстяк самолично красил свою развалюху целый месяц специальной белой краской для внешних деревянных покрытий. У этого чуда доисторической техники литые шины, ацетиленовые фары и брызговики, прикрученные к корпусу колючей проволокой, чтобы отпугивать шутников, имеющих обыкновение отрывать от машин все, что торчит. Машина — зверь, уверял нас Берю, заводится без ручки и без стартера, правда, при одном лишь условии: должна стоять под уклон не менее двадцати пяти градусов. Клаксон издает звуки, напоминающие рев коровы, которой приспичило срочно отелиться, а когда в редкие счастливые моменты движения Толстяку необходимо переключить передачу (обычно ударом ноги), скрежет стоит такой, будто с рельсов сошел поезд. Словом, как тонко подметил сам владелец, машина серьезная. Сев в нее, ощущаешь, что едешь! Вопрос лишь в том, приедешь ли? Итак, мне звонит Берю.

— Слушай, Сан-А, тебя не затруднит заехать за нами завтра утром?

— Что, твоя сенокосилка опять заартачилась?

— Да понимаешь, проблема: сегодня по дороге из Жуенвиля я потерял задний мост.

— И теперь ты, значит, безлошадный?

— Тачку починят только на следующей неделе. У меня есть механик, готовый обменять мой “рихард-штраус” на открытый “мартин-лютер”. Представляешь, задарма! Если б ты увидел эту тележку, старик, ты бы обделался от зависти — до чего хороша! Сиденья из чистой кожи! Набиты настоящим конским волосом! Это тебе не нынешняя губка… Фары из красной меди, колеса со спицами…

— У садовых тачек колеса тоже со спицами! — обрываю я вошедшего в раж приверженца автоантиквариата. — Ладно! Подъеду часам к одиннадцати…

— Слушай, у тебя на крыше есть багажник? — интересуется Берю.

— А что?

— Сообразил подарок для Пино, а он довольно громоздкий…

— Что же это такое? Дирижабль?

— Нет. Елка!

— Ты спутал, Толстяк, мы же едем не на Рождество.