В десять вечера мы сели в одной из комнат отдела снабжения, достали карты и начали писать „пулю“. Уже одно это обстоятельство показывает, насколько серьезно мы отнеслись к появлению тени. Немало было смеха и по поводу охотничьего ножа, который я захватил: говорили, что в моей должности надо ходить с плеткой, что советнику по дореволюционной иерархии тем более прилично сражаться с бабами, которые привечают сторожей и хозяйственных забулдыг. Впрочем, на нашем столе тоже стояли коньяк и закуски. Словом, было очень весело до той минуты, когда Шмулев, стоявший у двери, шепнул:

— Идёт!

Карты выпали из наших рук. Все побледнели. Я схватился за нож, сторожа включили фонари. Сердце колотилось как барабанная дробь. Мерный стук шагов раздавался явственно и гулко по пустому коридору. Шмулев повернулся ко мне и сказал:

— Ну?!

Я распахнул дверь и выпел в коридор. Она была возле меня и при моем появлении сразу остановилась. Свет фонаря падал на ее старый вылинявший платок. На руках ее что-то шевелилось, завёрнутое в тряпки. Она смотрела на меня исподлобья, черты лица точно колыхались: то расплывались, то проступали ясно… Наконец я овладел собой и сделал шаг к ней. Она быстро повернулась и пошла прочь.

— Свети! — крикнул я и кинулся за ней.

Но и она побежала. Свет прыгал вокруг меня и изредка освещал её спину. Ноги ее шлепали быстро, стуча башмаками. Ноги были без чулок, худые, посиневшие, а башмаки свободно хлябали на них. Я даже видел её крупную пятку…

Она выскочила на чёрную лестницу и стала спускаться. Удивительно, как она не теряла обувь, прыгая через две ступеньки. Один пролет, второй. Она бежит все дальше, мы задыхаемся, но бежим: нельзя же терять ее из вида. Я опережаю всех и все еще вижу ее. Последний поворот, и я наткнулся на какую-то дверь — дальше хода нет. Подбегает Шмулев с фонарем. Это дверь в подвал, объясняет он. Вокруг голые стены, в углу — транспаранты, на двери — амбарный замок. Мы столпились. Что делать? Послали за ключом.