— Что делала Россия в своей политике, спрашивает Достоевский в той же речи о Пушкине, «как не служила Европе, гораздо более, чем самой себе».

«И впоследствии, я верю в это, — продолжает он, — что мы, то есть не мы, а будущие русские люди поймут уже все до единого, что стать настоящим русским и будет именно значить:

— Стремиться внести примирение в европейские противоречия уже окончательно, указать исход европейской тоске, в своей русской душе, всечеловечной и всесоединяющей, вместить в нее с братской любовью всех наших братьев, а в конце концов может быть изречь окончательное слово великой всеобщей гармонии, братского окончательного согласия всех племен по Христу, по евангельскому закону».

«И не надо, — говорит Достоевский, — возмущаться сказанным мною, что: „нищая земля наша, может быть в конце концов скажет миру новое слово“…

Смешно также и уверять, что прежде чем сказать миру новое слово „надобно нам самим развиться экономически, научно и гражданственно“, и только тогда мечтать о „новых словах“ таким совершенным будь то бы организмам, как народы Европы». — «Но…основные, нравственные сокровища духа не зависят от экономической силы. Наша нищая, неурядная земля, кроме высшего своего слоя — как один человек… Напротив того, в этой Европе, где накоплено столько богатств, все гражданское основание всех европейских наций — все подкопано, и может быть завтра же рухнет бесследно, навеки веков, а взамен нечто неслыханное, ни на что прежнее не похожее. И все богатства, накопленные Европой не спасут ее, ибо „в один миг исчезнет и богатство“»… «И между тем на этот-то подкопанный и зараженный гражданский строй и указывают народу нашему, как на идеал, к которому он должен стремиться, и лишь по достижении этого идеала он и осмелится пролепетать свое какое-то новое слово Европе… Неужели же и тут не позволят русскому организму развиться национально, своей органической силой, а непременно обезличенно, подражая Европе!» и т. д.