Если говорить серьезно, работа предстояла трудоемкая и ответственная. Любая Система себя защищает, а та, которая основана на продаже белой, как выражаются журналисты, смерти, и подавно. Мое воздушное отношение к данному делу объясняется лишь профессионализмом и тем, что даже приговоренный к повешению свыкается с этой некоммуникабельной мыслью. И в ожидание верного узла на нежной своей вые любуется на зарешеченный небесный лоскуток.

Пронзительный женский вопль выводит меня из столь оптимистических рассуждений: - Уб-б-били! Человек я любопытный - прыгаю с полки. Пассажиры выглядывают из купе, точно моллюски из раковин. Стучат колеса на стыках: убили, убили, убили! У двери в лязгающий тамбур перепуганная проводница, у нее мятое, будто подушка, лицо, на котором помечена малосчастливая жизнь на колесах. - Тама, - сказала она. В грязном тамбуре лежал человек. Его голова болталась в углу, черном от донбасского антрацита. Колеса били на стыках: убили, убили, убили! Я наклонился - человек икнул и открыл глаза, залитые недоброкачественным свекольным самогоном. Я выругался, как горняк в забое. Поднял невменяемого на ноги, прислонил к стене, позвал проводницу: - Наряд бы вызвать? - Ба! Свинья свиньей, - закричала та. - Ты что ж, скот недочеловеческий, людей пугаешь. - И мне. - Я уж сама, вот не углядела гада ползучего, - и поволокла пассажира. Я хотел помочь, мне сказали, что помогать не надо. Я пожал плечами и вернулся в купе, где три потные малороссийские тетки раздирали вареные куриные трупики для последующего их внутреннего употребления. Вот так всегда: рождаешься в надежде, что тебя востребуют, как героя, а вынужден влачить незначительное существование в инфекционных испарениях будней.

Тем временем, скорый закатился в нечистый пригород Дивноморска. Море я пропустил. Оно пропало за городскими постройками, покрытыми желудочно-ржавыми потеками неба.