— Хрен вас, нынешних, поймет… Кто-то у себя дома доллары лопатой гребет, а эти за Россию долги платят. Вы давно дома не были? Россия-то наша теперь вроде уличной девки стала — под любого черного за «зеленые» ляжет.

— Россию насиловал всяк кому не лень, — сказал третий, сидевший перед нетронутой миской. — Она — дура доверчивая. Но есть кому за нее постоять.

У него был тихий-тихий голос, на осунувшемся лице с заплывшими карими глазами ни кровинки, как у мученика с иконы. Движения рук скупые и плавные, как у церковного служки.

— Многие вот так же хорохорились… — Капитан достал исторический уже по нынешним временам «Памир» и пожевал край сигареты, не прикуривая. — А через месяц-другой, глядишь, опять ко мне на лайбу просятся: вези, мол, Степаныч, назад, в Сербию родную, тошно нам тут на «новых русских» глядеть — до греха недалеко.

— Другие глядели, поглядим и мы, — весело бросил рыжий наглым голосом. — В Москву на экскурсию съездим, пощупаем этих твоих «новых русских», а то и полюбопытствуем, что у них в нутре.

— Не болтай лишнего, — одернул седобородый.

— Болтать — не мешки таскать, — завершил дискуссию капитан. — Пойдем, сбуду вас с рук от греха подальше, а то как бы что с вами…

Ранние зимние сумерки залили красноватым глянцем проходную порта. Трое подвыпивших морячков нетвердой походкой в обнимку двинулись к турникету. Их сопровождал капитан.

— Остались бы в кубрике отсыпаться, — высунул нос из окошка вахтер. — К девкам, черт их бодает. А цидуля где?

— То ж мои хлопцы, дядько Трохим! — Капитан заговорщицки подмигнул ему и просунул в узкое окошко бутылку болгарской сливовой ракии. — Молодые, хай гуляют… Дай покинуть родимый причал, чтоб земля под ногами не качалась.