Убил он хорошо, чисто. Я сам, когда все Афины на меня смотрят, бываю доволен если получается не хуже. Но даже сейчас я помню, как конь башней поднялся на дыбы, почуяв свою смерть, и воины не могли его удержать; как пламенела рана на белом горле; как он терял и доблесть, и силу, и красоту... И помню мое горе, обжигающую жалость, когда он рухнул на колени и уронил свою яркую голову в пыль.

Казалось, эта кровь льется из моего сердца, так пусто стало у меня в груди. Я был словно младенец, не знавший ничего кроме мягкой теплой колыбели - и вдруг выброшенный на ветер, под яркий свет бьющий в глаза... Но между мной и мамой, стоявшей с женщинами, билось в крови сраженное тело и дед держал алый нож. Посмотрел на Диокла - он наблюдал агонию, спокойно опершись на копье; я встретил лишь пустые глазницы леопардовой шкуры и хрустальный взгляд змеи-браслета. Дед зачерпнул кубком из жертвенной чаши и вылил вино на землю; мне показалось, что из его руки тоже льется кровь... Пахло выделанной кожей от щита Диокла, мужской запах его тела смешивался с запахом смерти... Дед передал кубок служке и поманил... Диокл перебросил копье в левую руку и взял меня за руку.

- Пойдем, - сказал он. - Отец зовет. Сейчас ты будешь посвящен.

Я подумал: "Царя Коней уже посвятили", - и яркий день поплыл у меня в глазах, залитых слезами горечи и страха. Диокл прикрыл меня щитом и вытер мне лицо сильной жесткой ладонью.

- Держись, - говорит, - народ смотрит. Послушай, что ты за воин? Это ведь всего только кровь.

Он убрал щит, я увидел, что все смотрят на меня, и при виде всех этих глаз опомнился. "Сыновья богов ничего не боятся, - подумал я, - сейчас они это увидят." И хотя в душе было черно от отчаяния - шагнул вперед.

Вот тогда я услышал в себе шум моря - рокот волн, шедших со мной, несших меня на себе... Тогда я услышал его в первый раз.