- Вы шутите! - с трудом произнесла Елена, жалко улыбаясь и часто, глубоко дыша. - Я вам не поверю... слышите?!.

- Нет, - также теряясь, сказал Петунников, не зная, что сказать дальше, и испытывая тоскливое мучительное желание уйти. - Да... Извините. Впрочем... не бойтесь... Я... до свидания!..

И тут, испуганно радуясь тому, что нашла и выяснила себе, как ей казалось, самое важное и страшное, Елена перевела дыхание, раскрыла еще шире темные, затуманенные волнением глаза и тихо, почти торжественно сказала то, что хлестнуло ее в мозг порывистой, содрогнувшейся жалостью к чужой, гонимой и непонятной жизни.

- Если правда... если правда... то как же вы? Вас поймают... и вот... казнят!

- А вам что? - грубо и неожиданно для самого себя, наслаждаясь этой грубостью, сказал Петунников, с нервной улыбкой отступая к дверям. - Не вас же повесят, я думаю! И вообще... чего вы волнуетесь?..

Сказав это, он почувствовал темную, тихую жалость к себе и выпрямился, бешеным усилием воли растаптывая нудную, тоскливую боль заброшенности и утомления. Говорить было уже нечего, и он понимал это, но продолжал стоять, как будто молчание, а не слова, могло разорвать внезапную тяжесть, ступившую твердой, жесткой ногой в напряженную тишину. И когда Петунников, механически направляясь к выходу, сказал коротко и тихо "прощайте!" оглянулся на бледное лицо маленькой встревоженной женщины и вдруг решительно и быстро пошел вперед, - ему показалось, что не он, а кто-то другой сказал это последнее слово... Кто-то, ждавший ответа, простого и ясного, на мучительный приступ слабости, злобы и тоски...

Он шел почти бегом, не оглядываясь, все быстрее и быстрее, с тяжелым, больным озлоблением на всех и на себя самого, затравленного, беззащитного человека. Голубой полдень ткал вокруг жаркие сетки теней, провожая его с невысокой террасы неотступным, пристальным взглядом женщины.