Меня выпустили ранним июльским утром, когда на улице шел проливной дождь.

После долгих четырех лет, целиком вычеркнутых из жизни, я испытывал какое-то странное чувство настороженности, как будто бы вступал в неведомый мир. Я отошел на несколько шагов от железных ворот и в нерешительности остановился. Надо было заново привыкать к свободе.

За углом останавливался рейсовый автобус, который мог бы довезти меня до самого дома, но я не спешил ехать домой. Хотелось просто постоять на краю тротуара, подставить лицо под дождь и до конца осмыслить тот факт, что теперь я свободен, что в камере ночевал в последний раз и что мне не придется больше общаться с убийцами, ворами и насильниками, среди которых я жил все эти годы.

Дождь растекался лужами по дороге. Он падал тяжелыми каплями на шляпу и плащ, купленные мной еще до тюрьмы, — теплый дождь с разбухшего неба, такого же мрачного и безрадостного, как мое настроение.

Радом со мной плавно притормозил сверкающий «бьюик», боковое стекло автоматически опустилось, и меня окликнули по имени.

Когда я наклонился, чтобы взглянуть на водителя, дверца распахнулась, и я увидел широко улыбавшегося Джона Реника.

— Влезай, чего зря мокнуть! — сказал он.

Чуть помедлив, я сел в автомобиль и захлопнул за собой дверцу. Реник схватил мою руку и крепко стиснул ее с выражением неподдельной радости на смуглом худощавом лице.

— Здорово, чертяка! — воскликнул он. — Как дышится на воле?

— Нормально, — сказал я, высвобождая руку. — Меня что, с полицейским эскортом домой доставят?

Мой тон несколько его обескуражил. Он посмотрел на меня в упор своими серыми проницательными глазами.

— Неужели ты думал, что я могу не приехать? Я дни считал.