Человек тридцать солдат, поужинав, собрались в кружок и, под руководством организовавшего это увеселение фельдфебеля, пели одну за другой солдатские песни. Слушая, стоял тут же и Соткин. У него не было ни слуха, ни голоса, поэтому, не принимая участия в хоре, он ограничивался ролью человека из публики. Разгоряченный, охрипший уже фельдфебель, без шапки, в розовой ситцевой рубашке, простирая над толпой руки, яростно угрожал тенорам, выпирал басов и тушевал так называемые "бабьи голоса", обладатели которых во всех случаях были рослыми мужиками. Стемнело, в городе блеснули огоньки.

- Соткин, пой, - сказал фельдфебель, когда песню окончили. - Ты не умеешь, а?

- Так точно, не умею. - Соткин улыбнулся, думая, что фельдфебель шутит.

- Ты никогда не пел?

- Никогда.

- Постой. - Фельдфебель вышел из круга и, подойдя к солдату вплотную, внимательно осмотрел его с ног до головы. - Учись. "До-ре-ми-фа"... Ну, повтори.

- Я не умею, - сказал Соткин и вдруг, заметив, что маленькие глаза фельдфебеля зорко остановились на нем, насторожился.

- Ну, пой, - вяло повторил тот, полузакрывая глаза.

Соткин молчал.

- Ты не хочешь, - сказал фельдфебель, - я знаю, ты супротивный. Исполнь приказание.

Соткин побледнел; в тот же момент побледнел и фельдфебель, и оба, смотря друг другу в глаза, глубоко вздохнули. "Так не пройдет же этот номер тебе", - подумал солдат.

- Сполни, что сказано.

- Никак нет, не умею, господин фельдфебель, - раздельно произнес Соткин и, подумав, прибавил: - Простите великодушно.

Радостная, веселая улыбка озарила морщины бравого служаки.

- Ах, Соткин, Соткин, - вздыхая, сказал он, сокрушенно покачал головой и, сложив руки на заметном брюшке, весело оглянулся. Солдаты, перестав петь, смотрели на них. - Иди со мной, - сухо сказал он, более не улыбаясь, сощурил глаза и зашагал по направлению к городу.